«Сикстинская мадонна» (так названная по имени монастыря, для которого был написан этот алтарный образ) самая знаменитая и, вероятно, самая знаменитая из всех вообще картин когда-либо написанных, во всяком случае, в том мире, который ведёт своё начало от Эллады и Рима. Недаром наш учёный Поленов писал, что «Сикстинская мадонна» уже давно составляет для европейца «такой же культ, как для араба чёрный камень в Мекке».
Сказывают, что Рафаэль, натянув полотно своё для этой картины, долго не знал, что на нём будет: вдохновение не приходило. Однажды он заснул с мыслью о Мадонне и, верно, какой-нибудь ангел разбудил его. Он вскочил: она здесь! закричал он, указав на полотно, и начертил первый рисунок. И в самом деле, это не картина, а ведение: чем долее глядишь, тем живее уверяешься, что перед тобою что-то не естественное происходит. Это не обман воображения: оно не обольщено здесь не живостью красок, не блеском наружным. Здесь душа живописца, без всяких хитростей искусства, но с удивительною простотою и лёгкостью, передала холсту то чудо, которое во внутренности её совершалось.
В Богоматери, идущей по небесам, неприметно никакого движения; но чем более смотришь на неё, тем более кажется, что она приближается. На лице её ничего не выражено, то есть на нём нет выражения понятного, имеющего определённое имя; но в нём находят, в каком то таинственном соединении, всё: спокойствие, чистоту, величие и даже чувство, но чувство, уже перешедшее за границу земного, следовательно, мерная, постоянная, не могущая уже возмутить ясности душевной. В глазах её нет блистания (блестящий взор человека всегда есть признак чего-то необыкновенного, случайного; а для неё уже нет случая – всё свершилось); но в них есть какая-то глубокая, чудесная темнота; в них есть какой-то взор, никуда особенно не устремлённый, но как будто видящий необъятное.
Она не поддерживает младенца, но руки её смиренно и свободно служат ему престолом: и в самом деле, эта Богоматерь есть ничто иное, как одушевлённый престол божий, чувствующий величие сидящего. И он, как царь земли и неба, сидит на этом престоле. И в его глазах есть тот же никуда не устремленный взор; но эти глаза блистают как молнии, блистают тем вечным блеском, которого ничто не может произвести и изменить ничего не может. Одна рука младенца с могуществом вседержителя опёрлась на колено, другая как будто готова подняться и простереться над небом и землёю.
Те, перед которыми совершается это видение, Святой Сикст и мученица Варвара, стоят также на небесах: на деле этого не увидишь. Старик не в восторге, он полон обожания мирного и счастливого, как святость, святая Варвара очаровательна своею красотою: значимость того явления, которого она свидетель, дала её стану какое-то разительное величие; но красота лица её человеческая, именно потому, что на нём уже есть выражение понятное: она в глубоком размышлении; она глядит на одного из ангелов, с которым как будто делится таинством мысли.
Эта картина не реальность, а зрелище. Не даром же сам художник раздвинул перед зрителями на картине тяжёлый занавес. Зрелище, преображающее душу своей абсолютной гармонией, покоряющее и облагораживающее нас, то самое зрелище, которого жаждала и обрела, наконец, Италия Высокого Возрождения в мечте о лучшем мире.
Великий ум Гете не только оценил Рафаэля, но и нашел меткое выражение для своей оценки: «Он творил всегда то, что другие только мечтали создать».
Это верно, потому что Рафаэль воплотил в своих произведениях не только стремление к идеалу, но самый идеал, доступный смертному.
Эта мадонна – воплощение того идеала красоты и добра, которые смутно воодушевлял народное сознание в век Рафаэля, и которое Рафаэль высказал до конца, раздвинув занавес, тот самый, что отделяет будничную жизнь от вдохновенной мечты, показал этот идеал миру, всем нам и тем, кто придёт после нас.
