Я очень сильно ждал этого. Уже когда летел в Ереван, думал, будет это или нет. Я понимал как это глупо, и как поверхностно я смотрю на вещи, но все равно не мог ничего с собой поделать. Ждал именно этого. Когда монументальные формы патриотизма сокрушены и низведены до смешного или омерзительного, настоящая, не популистская, не плакатная любовь к стране, в которой родился, порой принимает такие странные формы.
Ночью была бессонница, и я очень переживал, что не смогу заснуть, а значит и не смогу быть разбуженным этим. Или буду спать так крепко, что ничего не услышу.
Я знаю и понимаю, что это ничего не значит. Что скоро, очень скоро, этого не будет. Это станет частью бытоописательной истории, и об этом будут говорить старики, жалуясь на новые времена. Я понимаю, что сам могу стать одним из этих стариков. Я даже думаю, что не придется ждать так долго, при таких темпах развития, лет через пять-десять, когда будут расти мои дети, это уже будет для них непонятной мантрой, химерой, фактом музейной истории. Я, если не поленюсь, расскажу им конечно про это, но они послушают меня, запомнят, а потом забудут. Потому что в устном пересказе, это всего лишь какая-то глупая байка. И это исчезнет из нашей памяти навсегда.
Совершенно ясно, что есть вещи лучше и современнее этого. Более эффективные и наверное, выгодные. Есть вещи, которые более точно, глубоко и своеобразно описывают эту страну и рассказывают о ней. Но я ждал именно этого.
Я знаю, насколько странно, что это есть квинтэссенция родины для меня. Это символизирует для меня ее самобытность. Это является ее запахом. Это, а не что-либо другое, более яркое, правильное и легитимное.
Но что же делать. Сердцу не прикажешь. А сердце беспрекословно говорило, что ждет, этого. Ждет, чтобы при встрече испытать что-то особое.
Я проснулся удивительно рано. Где-то в восемь утра, проспав от силы три-четыре часа тревожным сном человека переменившего климат. Проснулся от удивительного факта – луча солнца, бьющего в лицо. Как же это странно. Солнце. Как же удивительно непривычно – просыпаться от наступления природного, естественного утра, с солнцем и пением птиц. Как удивительно не слышать будильник. Предаваясь таким мыслям, я пролежал час.
Этого все не было. И я решил, что уже не будет. Я не помнил, в котором часу это бывало раньше, и в котором часу должно быть тут. Но я знал, что это обязательно должно произойти, пока ты лежишь в постели. Но этого все не было. Я сбросил одеяло, приятно удивился, что не почувствовал пронзительного холода, и собирался было встать, как вдруг, со двора донесся крик:
- Жавел, жавел, жавели спирт.
Потом крик повторился еще раз, потом еще, но я уже не слушал. Я улыбался как умалишенный и смотрел на потолок. Потолок, освященный безумными лучами солнца.
И все было безумно, солнце, потолок, крики за окном. Безумное, но очень настоящее, как было когда-то, и как должно было быть сейчас. Это, видимо, и тянуло меня сюда. Этого и жаждало сердце, чтобы испытать то особое чувство.
Наверное, оно называется счастье.