Коллективная ответственность или эффективность?

Лидер Чечни Рамзан Кадыров не единожды оказывался среди главных ньюсмейкеров благодаря своим экстравагантным политическим инициативам. Вскоре после атаки боевиков на Грозный (4 декабря) глава республики выступил с заявлением о необходимости привлечения к ответственности родственников организаторов терактов и диверсий. Такие предложения обсуждаются не впервые. Практически после каждой масштабной террористической акции представители разных уровней российской власти поднимали вопрос о правомерности использования принципа коллективной ответственности для стабилизации и укрепления безопасности России в целом и Северного Кавказа в частности. Инициатива Кадырова вызвала бурное обсуждение в социальных сетях и блогосфере. Оценки его предложения разнились порой диаметрально. Были и обвинения в фашистской риторике и полном скатывании к репрессиям, но звучали и оправдательные мнения, а также признания необходимости экстраординарных мер в борьбе с террористической угрозой. Как это часто бывает, и сторонники, и противники жестких мер ссылались на международный опыт (в особенности на израильские подходы), а также на исторические сюжеты (эпизоды Кавказской войны и сталинских депортаций). Остроты ситуации добавило то, что кадыровское выступление стало предметом дискуссии в ходе ежегодной «большой пресс-конференции» президента России Владимира Путина 18 декабря. С одной стороны, российский лидер заявил, что заявление главы Чечни было эмоциональным, а в борьбе с террористами нужно опираться не на эмоции, а на государственное законодательство. В то же самое время Путин (как он это нередко делает) сослался на опыт жестких антитеррористических мер, принятых за рубежом, в том числе и в странах Запада. Между тем, столь щепетильная тема требует максимальной дистанции от эмоций и морализаторских оценок. Гораздо важнее понять, в какой мере практика коллективной ответственности в условиях сегодняшнего Северного Кавказа, а не времен генералов Ермолова, Паскевича, Барятинского и имама Шамиля, может оказаться политически результативной или, напротив, неэффективной? Сможет ли она помочь решению главной задачи, которая стоит перед постсоветской Россией, а именно формированию общероссийской политической идентичности и сохранению территориальной целостности, или же помешает ей? Приступая к ответам на эти вопросы, следовало бы держать в уме и все различия, которые существуют между российской политикой на Кавказе и израильскими подходами к обеспечению безопасности Еврейского государства. Не для того, чтобы делать выводы о «двойных стандартах» или морализировать на тему, почему им можно, а нам нельзя, а для адекватной оценки коридоров возможностей в первом и во втором случаях. В этой связи стоит также внести ясность в исторические сюжеты и международные практики. Ссылки на российский имперский опыт (как бы кто к нему ни относился, а в нем были и свои провалы, и свои достижения) в сегодняшних условиях не могут считаться релевантными. Сегодняшний Кавказ пережил не одну модернизацию. Кровнородственные связи в нем не так сильны, как это было во времена имамата Шамиля и Кавказской войны. Чеченские кампании воочию показали: представители одного и того же тейпа могут быть по разные стороны баррикад в политическом смысле, а также выбирать разные направления ислама. Иногда межа проходила и проходит и внутри «малой» семьи. Нередко в семьях Чечни и Дагестана сегодня мы видим серьезные расхождения между сторонниками суфийского ислама и салафизма; светского и религиозного образа жизни. Именно поэтому полагаться на семейные и родовые связи, как на универсальную отмычку в решении всех вопросов неразумно. Следовать принципам «политизированной этнографии», значит делать то же самое, что применять нормы и правила русской общины 19-го столетия к решению долговых вопросов в селах русской глубинки или практики казачьих войск Дона и Кубани для сегодняшнего Краснодарского края и Ростовской области. Вряд ли образы Амалат-бека, Жилина и Костылина, Мцыри и других прекрасных литературных героев помогут сегодняшнему Кавказу. «Рубка леса» хороша для имперской практики, когда во главу угла поставлен контроль над территорией и лояльность, а не интеграция в единую политическую нацию. Для решения последней задачи нужны другие методы, сочетающие точечную жесткость в отношении к террористам (не только их ликвидацию, но, что гораздо важнее, их психологическое разоблачение и дискредитацию) с привлечением на свою сторону широких народных масс с помощью понятных выгод (сохранение российской и кавказской региональной идентичности в противовес «исламистскому интернационализму»). То же самое относится и к практике государства Израиль. Не следует забывать, что у еврейского государства на оккупированных территориях (Газа, Западный берег реки Иордан) не было задачи их инкорпорирования и установления там «конституционного порядка». Решалась проблема безопасности Израиля и, если угодно, элементарного выживания во враждебном окружении. Но у России в Ингушетии, Дагестане и Чечне иные задачи. Они не лучше и не хуже, чем у Израиля, они просто другие. Ведь пока что нам никто не показал документа, в котором Северный Кавказ провозглашался бы «временно оккупированной территорией», жители которой не имели бы паспорта гражданина РФ. Пока еще «оригинальные» идеи вице-спикера Госдумы Владимира Жириновского, к счастью, не стали руководством к действию. В этой связи, если Россия и хочет учитывать международный опыт, то ей было бы полезнее обратиться к практикам антитеррористической борьбы, наработанным во Франции, Испании, Великобритании. Таким образом, вопрос не в жесткости или в жестокости власти, как таковой. Борьба с терроризмом требует ее «по умолчанию». Вопрос в качестве этой жесткости, адекватности предлагаемых мер, стратегических расчетах на будущее. И в этом плане снос домов и «зачистка земли», во-первых, приведут к публичной героизации террористов, во-вторых, создадут для подполья дополнительные ресурсы поддержки (как минимум, пассивной), в-третьих, будут способствовать минимизации контактов между властями и населением (это опасно, ибо формирует «комплекс оккупанта» со всеми вытекающими последствиями). Все это затруднит инкорпорирование Северного Кавказа и создание некоего общероссийского стандарта. Власти РФ много говорят о регионе, как о своеобразном традиционалистском «заповеднике». Но отказ от практики индивидуальной ответственности за содеянное преступление и переход к принципам коллективизма лишь укрепляет этот т.н. «традиционализм», то есть фактически усиливает обособленность Северного Кавказа от большой России. Разве этого стоит добиваться государству в его борьбе с терроризмом?