Украинские командировки

Украинские командировки.

Поездка первая.

- А есть у вас второй документ, подтверждающий личность? – задал вопрос  офицер  на паспортном контроле. И строго посмотрел на меня сквозь стекло своей конторки, когда я ответил, что у меня на руках только международный российский паспорт.

- А может, есть  что-то еще: права, например, или военный билет?

Я улыбнулся про себя такой незамысловатой хитрости.

- Извините, только международный паспорт.

- Тогда вам придется подождать.

Мой сосед по самолету, словоохотливый дагестанец, прилетевший в Одессу на встречу выпускников своего родного вуза,  постарался не афишировать нашего с ним двухчасового знакомства. Он прошел паспортный контроль без проблем – ему уже за пятьдесят, на диверсанта не тянет -  и быстренько потерялся в коридорах аэропорта.  Жаль, не попить мне его кизлярского коньяка…

Меня отвели в сторону, пассажиры сторонились меня, как чумного. На весь полупустой рейс Москва – Одесса я был один такой – диверсантского пола и возраста. Остальные пассажиры, кроме моего соседа-дагестанца и одного пожилого одессита с украинским паспортом,  были женщинами, некоторые с малолетними детьми.

Наверное, я тяну на капитана или целого майора ГРУ. Попробовал оценить себя со стороны:  нет, не нужно себе льстить – сутулая спина и зрение минус десять. Таких диверсантов не бывает.

Кажется, пограничники тоже о чем – то таком думали, но сдаваться просто так не собирались. Вопрос про военный билет в разных вариациях повторили еще два раза. Осмотрели мой нехитрый командировочный багаж. На самом дне размещались рекламные проспекты, которые я в последний момент по счастливому наитию сунул в сумку.

- Это вашей компании? – разочарованно спросил меня пограничник.

Я кивнул. Почему-то именно рекламные проспекты его убедили. Инцидент был исчерпан. На прощание  пограничник попросил меня не ввязываться ни в какие политические споры и избегать скоплений людей. «Сейчас все может случиться», - сказал он, отдавая мой паспорт с поставленной в  нем отметкой о въезде.

Окрыленный, я ринулся прочь из аэропорта, настороженно зыркая по сторонам в поисках агрессивно настроенных активистов «Правого сектора». Но красно-черных эмблем и стягов не было видно. Транспорт работал как обычно, и как прежде, вокруг слышалась исключительно русская речь, приправленная добротным малоросским мягким «г», которое больше похоже на «х».

Мое такси ехало мимо обветшалых бетонных заборов  обветшалых промышленных объектов и промзон. Здесь, на Украине, почти все такое, обветшалое. Вдруг в глаза бросилось невиданное прежде граффити на заборе – российский триколор. Я прильнул к стеклу и успел прочитать «Путин. Россия».  Потом было много таких оккупантских граффити. И в Николаеве они были, но в значительно меньшем количестве.

Наш таможенный брокер крепко пожал мне руку и сказал: «Путин – великий человек».  А через неделю, 30 апреля я уехал в Россию. День спустя, 2 мая, в Одессе заживо сожгли сотню украинских граждан: мужчин и женщин, детей и пенсионеров.

Днем 30 апреля было солнечно, я прогуливался по Дерибасовкой, спустился на фуникулере ко входу в одесский порт. В самом дальнем его конце, среди старых обшарпанных посудин стояла пришвартованная, новая с иголочки яхта. Звезды и полосы на флаге, укрепленном на яхте, вяло колыхались на легком ветру. Два довольных жизнью господина на ее борту тихонько переговаривались, иногда посмеиваясь. Так они и посмеивались, пока я шел вдоль марины.

Поездка вторая.

Пограничный контроль в одесском аэропорте прошел  как по маслу. Видимо, украинским пограничникам стало понятно, что те, кому сильно нужно, проникнут в мятежные области и так, через открытую всем ветрам границу с Ростовской областью.

Со стен исчезли апрельские граффити с российским триколорами. Большинство просто закрасили, но краска засохла, и слова «Россия», «Путин» снова  выступили на облупленных потертых стенах Одессы и Николаева. Вместо триколоров одним и тем же почерком кто-то вывел однотипные «Путин-враг!» с ненормативными вариациями.

В ночном клубе гуляют молодые парни. Один из них в десантной тельняшке, с обритой головой. По-моему, провожают на войну. Ребята гордятся другом, а он сидит, довольный собой, поглядывает на девчонок. Я вдруг понимаю, что он совсем ребенок. Словно глупый теленок с  глупыми добрыми глазами. Через неделю или две он будет в донецком огне. И, возможно, усталые покрасневшие глаза, внимательно следящие за наступающими за танками фигурками, выцелят его через прицел «калашникова», разорвут его детское тело короткой очередью. И исчезнет навсегда эта славная улыбка и добрые глупые глаза.

Я сидел в компании местных коллег, смотрел на проводы десантника, слушал разговоры, крутившиеся в треугольнике «женщины-экономика-война». За столик подсел человек, про которого сказали, что он «сепаратист из Крыма» (шутки про сепаратистов теперь в большом ходу). Я тихонько переспросил его: «Крымский?» Он настороженно посмотрел на меня. «Московский!» - протянул я руку. Он расплылся в улыбке. «Как там в Крыму?» - Спросил я. Он показал два больших пальца, поднял ладонь. Я дал ему «братское пять», шлепнув ладонью о его крепкую ладонь. Он подмигнул мне, и мы, довольные друг другом, расстались. Десантник за соседним столом подозрительно посмотрел на нас.

- Вот же горе какое! – плакала пожилая женщина, торговавшая на улице курортного городка помидорами и персиками. Я стоял на остановке, ждал маршрутку, а она плакала горько и как-то потихоньку,  как будто боялась, что ее горе услышит тот, кому слышать этого не нужно.  Она тихонько, всхлипывая, рассказывала, что племянник ее, любимый ее Сережка, провоевал «в Донецке» почти весь срок, а потом погиб в автокатастрофе, и что привезли его в запечатанном цинковом гробу и запретили его открывать. Тетки, такие же, как и она, торговки, молча слушали, кривили губы, закрывали глаза.

Я вспомнил, что «Русская весна» сообщала о сокрытии боевых потерь украинской армии несчастными случаями, чтобы не платить положенные пособия. Парню за счет казны поставили памятник. «А дэтины нема!» - вдруг громко сказала она. Так горько она сказала, что обернулись все, стоящие на остановке.

Война прочно входит в сознание украинцев. Пожилой служащий в аквапарке говорит по-украински своему сыну: «Налог вводят на войну.  Пусть берут, лишь бы помогло». Сын, наверное, уже в возрасте, и ему не грозит «третья волна» мобилизации. Над кромкой моря проходит боевой вертолет, под крылом подвешены блоки НУРСов.

Смотрю на вертолет, вспоминаю десантника, пожилого украинца, которому не жалко денег на войну, и понимаю, что Украину ждет еще очень много крови, разрушений и материнских слез.